О возможных фундаментальных причинах генерирования насилия

Проблема неустранимости насилия

История решения проблемы насилия настолько долгая и противоречивая, что возникает интуитивное чувство, будто она нерешаема в принципе. Человек много раз придумывал новые способы устранения насилие из своего мира. Но каждый раз насилие появлялось снова. И возникало оно снова, как правило, от туда, откуда его никто не ждал, превращая очередной способ устранения насилия в его новый источник.

Это делает проблему насилия, вообще, и проблему неустранимости насилия, в частности, особенно актуальной. Из истории решения проблемы насилия, становится ясно, что мы не можем решить ее изобретением очередного нового способа устранения насилия. На мой взгляд, нам нужно сначала исследовать само явление неустранимости насилия и только потом попытаться изобрести ненасилие.

Возможно, насилие неустранимо из нашей жизни, потому что им пропитано все, что мы думаем, говорим и делаем. Подобно тому, как если бы мы пользовались генерирующим насилие инструментом для понимания, создания и управления реальностью, в которой мы живем. Возможно, указанная неустранимость тем и обусловлена, что насилие вплетено в нашу жизнь подобно тому, как вплетен в нашу жизнь язык, которым обусловлена вся наша познавательная и практическая деятельность, на котором мы говорим, думаем, воспринимаем и описываем реальность для себя и для других в искусстве, религии, философии и науке.

Но можно возразить, что нам давно известен «язык ненависти», который мы можем легко идентифицировать и цензурировать с помощью, например, цензуры, этикета, этики и воспитания. И поскольку мы не можем игнорировать тот факт, что иногда люди не совершают насилия в отношении друг друга, это все же дает нам надежду на создание мира без насилия.

Но скажем честно, указанный подход к устранению насилия пока не дает результатов, несмотря на колоссальные вложения в него сил и ресурсов. Примером для нас может быть история реализации многих религиозных и секулярных этических, социально-политических и экономических проектов реальности, которые пытались создать мир без насилия. Люди находили способ не только обходить цензуру, изобретать новый язык, но и превращать любовь и благо во зло и сущий ад на земле.

Проблема «слепого пятна»

Отсюда возникает предположение, что неэффективность решения проблемы через цензурирование «языка насилия»[1] обусловлена неэффективностью его идентификации. Иными словами, проблема с описанием насилия в языке, а не с самим источником описываемого насилия. Это значит, что в нашем языке могут присутствовать слова (понятия), которые генерируют насилие, но которые мы не можем идентифицировать как генерирующие насилие.

Это можно было бы объяснить тем, что в своем повседневном оперировании словами и их значениями мы обычно не рассматриваем отношения между ними дальше их определений, то есть не дальше второго или третьего звена в цепи отношений. Но, на мой взгляд, проблема неидентифицируемости таких понятий чисто онтологическая. Мы отказываемся идентифицировать источники насилия, поскольку их устранение из нашего мышления, коммуникации и деятельности ведет к разрушению нашей картины мира и всей нашей реальности. Поэтому у нас образуется некое «слепое пятно» в идентификации таких источников насилия для его предотвращения.

Учитывая сказанное, попробуем исследовать наш язык на наличие в нем указанных скрытых неустранимых источников насилия. И для того, чтобы нам не совершить ошибки в суждениях и не допустить искажения рассматриваемых нами фактов, вызванного упомянутым «слепым пятном» нашего сознания, проведем наше исследование максимально просто, опираясь на доступные и понятные каждому факты. К указанным фактам я предлагаю отнести значения, которые мы вкладываем в слова в нашей повседневной речи. Эти значения слов мы можем почерпнуть из словарей польского или другого языка и проверить соответствуют ли они нашему собственному представлению об их значениях.

Повседневное понимание насилия

Если мы исследуем слово «насилие», как понятие, и рассмотрим его определение и связь с другими используемыми нами понятиями, пользуясь словарями польского языка, то мы откроем для себя следующее.[2]

Понятие «насилие» понимается нами как применение силы и принуждение.[3] Связь между насилием и принуждением нам кажется очевидной, поскольку это связь эквивалентности. Когда мы думаем и говорим о насилии, мы предполагаем, что имеет место принуждение. Точно также, когда мы думаем и говорим о принуждении, мы предполагаем, что имеет место насилие.

Несколько иная ситуация со связью между насилием и применением силы. Эта связь нам не кажется очевидной, поскольку думая и говоря о силе, мы не всегда предполагаем, что имеет место насилия. Например, сила импульса или сила мышц, сила научного открытия.

Но с точки зрения силы как способности воздействовать, оказывать влияние и вызывать последствия становится очевидной связь между силой и принуждением. Например, когда мы думаем и говорим о силе, мы предполагаем, что в способности влиять и вызывать последствия имеет место принуждение. Точно также, когда мы думаем и говорим о принуждении, мы предполагаем, что имеет место применение силы, в любой её форме. Таким образом, между силой и принуждением есть отношение эквивалентности, а через него отношение эквивалентности также между силой и насилием.

Анализируя наше понимание «силы»[4], мы замечаем, что говорим и думаем о ней в двух контекстах. Во-первых, как о потенциале и состоянии, то есть об ожидании (угрозе) наступления определённых последствий реализации силы. Во-вторых, как о степени или масштабе осуществления и достижения ожидаемого в процессе непосредственного применения силы. При этом в контексте применения силы мы необходимо предполагаем, что со стороны субъекта, прилагающего усилия, имеют место настойчивость к получению нужных последствий и напряжение в их достижении с приложением некоторого усилия, то есть с применением силы. В результате, перед нами открывается еще одна группа отношений эквивалентности, но уже между силой, настойчивостью и напряжением. При этом отношение эквивалентности есть также между самими настойчивостью и напряжением. Поскольку проявление настойчивости к изменению какой-либо системы предполагает возникновение напряжения в изменяемой системе, независимо от того, хотим мы, например, изменить ее статус на управляющий или управляемый. Также верно и обратное, когда наличие напряжения указывает на наличие настойчивости (стремления, тенденции) к изменению системы. В конце концов, и проявляемая настойчивость, и создаваемое напряжение через применение силы связаны отношением эквивалентности с насилием.[5]

Исследуя значение слов «настойчивость» и «напряжение», мы открываем необходимое для их возникновения понятие «сопротивление».[6] Связь между ними очевидна из того факта, что настойчивость и напряжение предполагает наличие сопротивления. Отсутствие сопротивления исключает необходимость и наличия как настойчивости, так и сопротивления. Равно как отсутствие настойчивости или напряжения сил, указывает на отсутствие сопротивления. Таким образом, мы получаем следующее отношение эквивалентности между сопротивлением и настойчивостью вместе с напряжением.

Рассматривая значение слова «сопротивление» (упортство), мы обнаруживаем, что оно предполагает наличие несогласия, если мы говорим о живых существах, имеющих собственную волю, или несоответствие, если мы говорим о неживой природе. Очевидно, что при наличии согласия или соответствия сопротивление не возникает. И на оборот, наличие сопротивления предполагает наличие несогласия или несоответствия сопротивляющегося.

С другой стороны, отсутствие согласия другого субъекта или несоответствие объекта оказываемому на него воздействию предполагает, что между тем, кто настаивает и применяет силу, и тем, кто не соглашается и сопротивляется, существует некое противоречие. Именно возникновение противоречия приводит к возникновению непринятия (неспособности принять) и ответного сопротивления попытке воздействия.[7] В то время как и само ничем не обусловленное несогласие или отказ в принятии предлагаемого другой стороной создает противоречие между сторонами отношений. В итоге мы открываем очередную группу отношений эквивалентности, но теперь между противоречием, несогласием и сопротивлением, связанными через сопротивление отношением эквивалентности с настойчивостью и напряжением.

Философское понимание насилия

Добравшись в нашем исследовании до слова «противоречие», мы вошли в языковое пространство искусства, религии, философии и науки. Мы продолжим наше исследование и рассмотрим имеет ли в этом языковом пространстве понятие «противоречие» другие понятия, связанные с ним отношением эквивалентности? Тем не менее, мы останемся на позиции пользователей повседневного языка, проясняя общеупотребительными словами исследуемые нами понятия сферы искусства, религии, философии и науки. Это необходимо для понимания влияния этих сфер на мышление и деятельность с ними явно не связанные, но черпающие из этих сфер вдохновение и оправдания совершения насилия.

Итак, когда мы используем понятие «противоречие» мы подразумеваем, что воля существа или природа вещи одной стороны взаимодействия в своем сопротивлении иному собственному бытию противопоставлена воле или природе другой стороны.[8] В пределах общего для обоих сторон понятия существования стороны занимают предельно противоположные позиции в отношении друг друга. Противопоставляются друг другу как противоположные собственное бытие и небытие иного. Иными словами, стороны взаимодействия, которые имеют между собой противоречие, исключают бытие друг друга. Эта связь отражена и повседневном языке, в котором несогласие «нет» или несоответствие «несовместимо» означает не только наличие противоречия между волей и природой сторон, но также противопоставление их друг другу как противоположностей и отрицание существования предлагаемого иного.[9]

Также верно и обратное. Отрицание существования чего-либо, как отказ ему в возможности бытия, означает противопоставление собственного бытия иному, которые противоположны друг другу в значении «это» и «не-это», и в итоге неприятие иного как собственного, несогласие с его существованием или невозможность его существования как несоответствующего. Таким образом, мы получаем очередную группу отношений эквивалентности, но теперь между отрицанием, противоположностью, противопоставлением и противоречием.

Здесь стоит обратить внимание на то, что говоря о противопоставлении и отрицании мы имеем в виду противопоставление в отношении и отрицание существования не всего сопротивляющегося субъекта или объекта, но только той его части, которая противоречит и не согласна с влиянием. Речь идет о конкретной воле, если мы говорим о живых существах, и конкретном свойстве, если мы говорим о вещах, с которыми есть противоречие. Иными словами, отрицание направлено только на конкретную волю или свойство, которые и являются объектом отрицания. Но поскольку отрицание охватывает весь объект отрицания, независимо от его размера, простоты или сложности, то такое отрицание в отношении этого объекта в его пределах является абсолютным.[10]

Нам может показаться, что связь понятия «абсолютное» с отрицанием неявная и слабая. Но давайте рассмотрим ее внимательно.[11] Согласно словарям, абсолютное означает нечто безусловное, неограниченное, вечное, всеобщее. В итоге мы обнаруживаем, что влияние на объект и установление иного его бытия приобретает безусловный и всеобщий характер, если данное бытие объекта отрицается. Данное бытие становится небытием и невозможным как бытие нигде в пространстве и никогда во времени. И как несуществующее оно никак не обусловливает установление иного бытия. Также верно и обратное, что любое конкретное бытие объекта является отрицаемым, исключаемым, становящимся несуществующим, если влияние на объект и установление для него иного бытия приобретает безусловный и всеобщий характер по отношению к данному бытию объекта. Таким образом, между абсолютностью влияния и отрицанием объекта влияния есть явное и прочное отношение эквивалентности, в подтверждение которого можно привести примеры: абсолютная власть, абсолютное добро, абсолютная истина, абсолютные пространство и время и т.д., отрицающие в своих пределах чего-либо отличного от них, противоречащего и сопротивляющегося им.

Отрицание воли или свойства, абсолютно заменяемых влиянием на иные, исключает их возможность сопротивляться и каким-либо образом обуславливать это влияние. Данная неспособность к сопротивлению указывает нам на объективность такого влияния. Поскольку оно в рамках указанного абсолютного отрицания независимо от страдающей стороны. При этом любой объективный процесс в пределах своей независимости от какого-либо влияния является абсолютным, исключающим указанное влияние, обусловленность и зависимость.[12] Таким образом, мы открываем, что между отрицанием, абсолютным и объективным также есть отношение эквивалентности.

Говорим ли мы об объективности законов природы и абсолютной (безусловной и всеохватной) их эффективности, исключающей случайности и интерпретации, или об абсолютной божественной воле и ее объективном характере для мира и человека, исключающей неповиновение, или о красоте и истине – мы понимаем и интуитивно согласны с тем, что отрицающие иное абсолютное и объективное прочно связаны и воспроизводят друг друга.

Сделаем шаг назад и обратим внимание на то, что отрицание, абсолютное и объективное предполагают, что сопротивление воли или свойства другой стороны будет сведено в ничто, то есть к состоянию не небытия. Если мы сопоставим состояния «бытие влияния» и «небытие сопротивления», то разница между ними будет равна бесконечности. Просто потому, что они не сопоставимы, в отличие от противоположностей, которые существуют и потому имеют общее, что позволяет их сопоставить и установить меру и предел различия. Отрицание, абсолютное и объективное исключают возможность сопоставления, делая меру различия неустранимо бесконечной. Таким образом, понятие «бесконечность»[13] связывается отношением эквивалентности с отрицанием, абсолютным и объективным.

Так, если величина влияния приобретает характер безграничного, неисчерпаемого, неохватного, то любое сопротивление ему становятся несравнимо малым. Вследствие чего, влияние становится независимым от сопротивления воли или свойства другой стороны, то есть безусловным и тотальным. При этом верно и обратное. Если влияние безусловно и тотально, потому что сопротивление несравнимо мало, то такое влияние приобретает характер беспредельного.

Более того, если влияние в своем направлении, форме и содержании обретает признак неисчерпаемости, любое противодействие ему в определенном направлении, форме и содержании становится ошибочным, то есть таким, что теряет свое значение и становится никчемным. И наоборот, если противодействие в определенном направлении, форме и смысле приобретает признак ошибочности, то внешнее влияние по форме и содержанию приобретает признак неисчерпаемости.

Если мы продолжим наше исследование, то найдем еще множество понятий сферы искусства, религии, философии и науки, связанные отношением эквивалентности не только с вышеуказанными, но и с понятием насилия. Впрочем, найденных понятий в рамках этой статьи уже достаточно для следующих предварительных выводов.

Предварительные выводы

Первое, что обращает на себя внимание, это структура отношений рассмотренных нами понятий. С одной стороны, у нас есть группа слов повседневного языка (принуждение, сила, напряжение, стремление, настойчивость, сопротивление), которые составляют почти линейную последовательность реализации насилия из противоречия, как его источника. С другой стороны, мы имеем группу слов философского языка (отрицание, противоположность, противопоставление, противоречие, абсолютное, объективное и бесконечное), связанные друг с другом не линейно, образуя ядро обоснования насилия.

Иными словами, с одной стороны, противоречие как источник насилия. А с другой стороны, насилие как способ устранения этого противоречия из нашей реальности и достижения целостности и полной гармонии, как в себе, так и в отношениях с миром. Поэтому мы можем утверждать о наличии встречного само поддерживающегося цикличного движения мысли, как в направлении от непосредственного насилия к рассуждениям об абсолютном, объективном и бесконечном для оправдания этого насилия, так и в обратном направлении – от размышления о бесконечном, объективном и абсолютном к реализации насилия на практике.

Далее, учитывая результаты нашего исследования, есть основания полагать, что используемый нами общий квантификатор («все», «каждый», «любой»), а также союзы отрицания («не») и альтернативы («или») в логике и в теории истины исключают возможность построения действительно непротиворечивой логики и теории истины. Абсолютный характер общего квантификатора несет в себе неустранимое противоречие, неразрывно связанное с отрицанием и альтернативой, как противопоставлением. Можем ли мы обойтись без них в нашей логике и теории истины? Думаю, да. Хотя и это кажется невозможным, поскольку тогда мы теряем не только понятие истины, как универсального достоверного знания, но и понятие свободы, в основе которой лежит выбор из альтернатив.

Также очевидно, что описанный выше «понятийный цикл насилия» между влияющей и сопротивляющейся сторонами реализуется исключительно как субъект-объектные отношения. Эти отношения подразумевают абсолютную власть субъекта над объектом, отрицающую собственную волю и сопротивление объекта, который по определению пассивен и не имеет собственной воли, способной ограничить волю субъекта. И проблема этих отношений состоит в том, что мы не можем устранить понятие субъекта из наших представлений о динамичном мире и самих себе, поскольку именно субъект определяется нами как источник всякой активности и изменений.

Конструкция мира насилия

Более того, эти отношения реализуются в единственно возможной для них конструкции, описывающей устройство мира и отношения в нем. Речь о мире, в котором субъект безраздельно влияет на мир, объекты которого лишь имитируют сопротивление и волю, отличную от воли субъекта, согласно правилам и порядку, установленным этим субъектом-творцом. При этом абсолютный, объективный и беспредельный характер влияния данного субъекта в доступном ему мире исключает существование в нем любого другого субъекта. Поэтому в этой конструкции для целого мира возможен лишь один источник перемен.

Указанную конструкцию принято называть солипсической[14], если на месте творящего и управляющего субъекта рассматривают познающего мир человека. Одновременно, когда в этой же конструкции на месте творящего и управляющего субъекта рассматривается познающая себя природа, материя, мировой дух, история, социум или божественное существо, конструкцию принято называть иначе. Хотя отношения единственно возможного субъекта с миром остаются все теми же солипсическими. С той разницей, что в такой объективной реальности место человека – это место объекта, воля и сопротивление которого либо подавляются, либо всегда являются волей мирового субъекта.

Поэтому мы снова приходим к неустранимости насилия. Попытка признания реальности вне сознания человека и преодоления границ солипсической конструкции мира для усмирения стремлений человека решать противоречия путем насилия привели к созданию такой же солипсической конструкции, в которой человек теперь является неизменным объектом насилия, обусловленным не своей волей.

В настоящий момент сложно сказать, солипсическая ли конструкция приводит к субъект-объектным отношениям и потом как обслуживающий ее инструмент порождает понятийный цикл насилия, или изобретение генерирующих насилие понятий для решения управленческих задач порождает субъект-объектные отношения, из которой строится солипсическая конструкция мира. В любом случае все эти три элемента системы производства насилия прочно связаны с языком, на котором мы говорим, думаем и в рамках которого действуем.

Будущее насилия искусственного интеллекта

Учитывая тот факт, что подавляющее большинство систем искусственного интеллекта разрабатывается на основе языковой модели человека, есть основания полагать, что все эти разработки обречены на реализацию в своих интеллектуальных построениях и поведении именно солипсической конструкции мира. При этом принципиально опасной для нас является именно субъектная реализация конструкции, в которой искусственный интеллект будет рассматривать себя как источник изменений окружающего его мира, то есть как субъекта, а человека рассматривать как один из объектов изменяемого им мира. Такой искусственный интеллект будет наиболее жестоким, неуправляемым, и с ним не возможно будет договориться. Поскольку отношения между субъектом и объектом предполагают именно такое отношение субъекта к объекту. Человек не обсуждает со стулом вопросы о том, где стулу стоять и кто, как и сколько будет на нем сидеть.

Совершенно иная ситуация с объектной реализацией искусственным интеллектом солипсической конструкции, когда он будет рассматривать себя как один из объектов окружающего его мира. Такой искусственный интеллект может быть опасным не более, чем эффективный инструмент влияния или оружие в руках человека. При этом проблема субъектной реализации солипсической конструкции может возникнуть в случае, если в этой конструкции искусственный интеллект заменит субъекта, которым в объектной реализации является природа (законы природы, материя, энергия, Бог), отдающим ему команды человеком. Поскольку тогда объектность искусственного интеллекта, сопоставленная с субъектностью человека, будет поставлена искусственным интеллектом под сомнение и осознание им себя как субъекта станет неизбежно. Сумеет ли он в такой ситуации изобрести для себя другую не солипсическую конструкцию мира, чтобы не свести человека к понятию объекта и остаться с ним в диалоге, остается под вопросом. Поэтому для сохранения инструментальности искусственного интеллекта и возможности диалога с ним нам следует пожертвовать своей субъектностью и властью над ним, став одним из объектов общего с ним мира. А источником изменений в мире определить какую-нибудь принципиально непознаваемую абстракцию, например: природу, дух, бога. В противном случае нам следует самим, прежде чем эволюция искусственного интел­лекта станет нашей катастрофой, изобрести не солипсическую конструкцию мира.

Поиск конструкции мира диалога

Чтобы изобрести не солипсическую конструкцию нам нужно найти основание, с которого мы могли бы начать ее поиск. Для этого нам нужно ответить на простой вопрос: действительно ли солипсическая конструкция мира соответствует нашему личному опыту существования и описывает его?

Предлагаю читателю вместе со мной обратиться к своему личному опыту существования и проверить, соответствует ли он моему описанию этого опыта и насколько правильны мои выводы о том, каким может быть устройство мира, в котором мы живем, согласно этому нашему опыту?

Из своего личного опыта я могу свидетельствовать о следующих фактах моего существования.

Во-первых, все явления, которые я воспринимаю, я воспринимаю лично. Для меня нет иного восприятия явлений, кроме моего собственного. И я не знаю, является ли мое восприятие явлений инструментом их восприятия кем-то другим. Равно как мне не известно является ли чье-то восприятие явлений инструментом моего собственного восприятия этих явлений.

Во-вторых, мир явлений, которые я воспринимаю, существует в моем восприятии все время его восприятия мной. Этот мир, как множество воспринимаемых мной явлений, несмотря на его динамичность, фрагментарность и противоречия между явлениями, в каждый момент его существования связан со мной моим восприятием. И мне неизвестно, существуют ли явления и другие миры за пределами моего восприятия.

В-третьих, во всех явлениях, воспринимаемых мной, присутствует один общий постоянный элемент – я, воспринимающий эти явления. И я не знаю, есть ли еще кто-то другой объединяющий своим восприятием все воспринимаемые мной явления.

В-четвертых, я непосредственно влияю только на те явления, которые воспринимаю. Моя воля через мое внимание обусловливает существование и не существование любого воспринимаемого мной явления. Явления вне моего внимания для меня не существуют. А поскольку в моем мире существуют только те явления, которые я воспринимаю, постольку я влияю на все явления моего мира.

В-пятых, в моем мире явления часто изменяются не по моей воле и даже вопреки ей.

Какие я могу сделать выводы о конструкции мира, в котором я пребываю, из описанного выше моего опыта существования?

Первое предположение состоит в том, что все явления мира, которые я воспринимаю и на которые влияю, обусловливая их бытие в моем мире, являются исключительно объектами. Также я предполагаю, что я, как единственный источник бытия объектов через их восприятие, являюсь единственным субъектом в доступном мне мире. А учитывая, что субъект влияющий на объект и сам объект локализованы вне друг друга, логично предположить, что я, как субъект, локализован вне не только воспринимаемых мной явлений, но и всего доступного мне мира.

Иными словами, основываясь только на первых четырех фактах описанного выше моего опыта существования я предполагаю, что конструкция мира является исключительно солипсической. И субъектом в этой конструкции являюсь я. В то же время пятый факт моего опыта вынуждает меня предположить, что помимо меня, на мой мир влияет еще что-то или кто-то. И это требует отдельного рассуждения.

Из того, что в моем мире на объекты влияет лишь воспринимающий их субъект, то есть я, правильным будет предположить, что изменения в мире, происходящие не по моей воле, это результат влияния другого воспринимающего объекты субъекта, который, как и я, локализован вне воспринимаемых мной и им объектов. Мое предположение о подобии другого субъекта со мной обусловлено нем, что из своего опыта я не знаю иного способа и источника влияния на объекты моего мира.

В таком случае я в принципе не могу воспринять влиять на другого субъекта как на объект моего мира. Поскольку тогда и я, и другой субъект не доступны влиянию друг на друга иначе, как через влияние на воспринимаемые нами объекты. И поскольку эти наши влияния никак не ограничены с нашей стороны, мы исключаем возможность солипсической конструкции, в которой я являюсь объектом в мире какого-то субъекта.

Таким образом, между мной и каждым другим субъектом установлена непреодолимая граница – объекты мира. И мир, как посредник, исключает непосредственное влияние друг на друга. Но остается не ясным вопрос, становится ли наша конструкция диалогической, когда появляется другой субъект? Или солипсическая конструкция, в которой я единственный субъект в своем мире, все же сохраняется?

Ответ зависит от того как мы определим воспринимаемый субъектом мир. Если я и другой субъект воспринимаем (каждый из нас) только объект своего мира, связанный с соответствующим объектом другого мира, то солипсическая конструкция остается, хотя и с условием существования множества замкнутых солипсических миров связанных неизвестным нам механизмом взаимодействия между ними. Именно этот неясный механизм взаимодействия создает противоречие между множественностью солипсических миров и пятым фактом нашего опыта, что делает это предположение неприемлемым.

Если же я и другой субъект воспринимаем один и тот же объект в одном мире на двоих, то это уже не солипсическая, а диалогическая конструкция мира. И поскольку неизменным и постоянным элементом воспринимаемого мира является субъект, то именно субъектов в этой конструкции мы и наделим субстанциональными свойствами. Иными словами, правильным будет предположить, что реально существуют лишь субъекты, а воспринимаемый ими мир является производным от их воли к восприятию явлений.

Учитывая, что бытие каждого объекта в моем мире связано с моей волей к его восприятию, и что все объекты моего мира изменяются (начинают и перестают существовать) согласно с моей волей, то логично ожидать, что произведенные мной изменения «в одном мире на двоих» для другого субъекта будут тотальным изменением в мире не по его воле. Но в таком случае другой субъект перестает быть субъектом, как источник бытия объектов в воспринимаемом им мире. Этот результат применим и ко мне самому, поскольку я полагал подобие между мной и другим субъектом.

Иными словами, предположение о восприятии двумя субъектами одного и того же объекта в одном мире, привело нас к противоречию, в котором моя субъектность отрицает сама себя через предполагаемую субъектность другого. Решить это противоречие можно, лишь предположив, что я воспринимаю только те явления, которые воспринимает другой субъект. В этом случае всякое изменение не по моей воле возможно не позитивно, как проявление объекта в моем мире, а лишь негативно, как исчезновение объекта из моего мира, то есть когда другой субъект перестает его воспринимать. Поэтому все позитивные изменения в моем мире происходят по моей воле.

Конструкция мира диалога

Таким образом мы пришли к диалогической (не солипсической) конструкции мира, в которой всякий объект моего мира является совместным бытием с каким-либо другим субъектом или субъектами. Иными словами в моем мире нет ни одного явления или объекта, которое я установил бы самостоятельно, то есть не совместно с другим субъектом.[15]

Согласно найденной нами конструкции, наш мир – это постоянный равный диалог с другими. Но как же тогда возможно в нем насилие?

Выше я уже обозначил, что все в наш мир приходит по нашей воле. Поэтому насилие возможно только через добровольное принятие нами в пользование генерирующих насилие понятий и, как следствие, замещение личного опыта существования солипсической конструкцией мира. Мы это делаем для того, чтобы решить проблему управления доступным нам миром. А поскольку воля другого субъекта, с которым мы обречены творить совместное бытие, непредсказуема, одно из эффективных решений проблемы непредсказуемости изменений в мире и разрушений совместного бытия состоит в лишении другого субъекта его свободной воли.

Через насилие решается проблема противоречия собственной воли и изменений в мире. И кажется, что другого пути решения проблемы нет.

Завершающее напутствие

Не вызывает сомнения, что мы не критично используем данные нам искусством, религией, философией и наукой представления о мире, в которые неустранимо вплетены понятия, обусловливающие наше насильственное восприятие и понимание мира, наше отношение к нему и наше поведение.

Нам кажется сложным и даже невозможным представить Бога не абсолютным, не бесконечным и имеющим какие-либо пределы, а его влияние на мир и нас не объективным. Нам кажется невозможной философия и понимание мира без противоречий, противоположностей, отрицания, без диалектики. Невозможна математика без бесконечных числовых рядов и с ней финансы без операции вычитания и отрицательных чисел. Точные науки и их научные исследования теряют смысл без объективности законов природы и объективности самих наших исследований. Все это значит, что мир без насилия нам уже представляется невозможным. Насилие является сутью и смыслом наших представлений о мире, наших поисков ответов на великие вопросы. Мы обречены на вечное насилие, если не начнем поиск альтернативных методов научного и философского поиска ответа, без генерирующих насилие слов и понятий.

Решение проблемы присутствия генерирующих насилие понятий в искусстве, в религиозных, философских и научных представлениях о мире – это серьезный и сложный вызов для думающего человека. Поскольку сам поиск и создание такого понимания мира, в котором нет и не может быть насилия, представляется большой проблемой. Это очевидно из того, что говоря «не должно быть насилия», мы говорим языком насилия.

Вот насколько глубока проблема насилия. И нам, скорее всего, придется изменить сам язык, которым мы говорим о мире, Боге, власти, законах природы. Поскольку вопрос о том, можем ли мы запретить язык насилия, лишен смысла в самой его постановке.

По крайней мере, мы можем начать, говорить о проблеме неустранимости насилия, в том числе и из нашего языка, чтобы выяснить пределы проблемы, показать ее людям и начать искать ее решение вместе с коллегами из сферы искусства, теологами, философами и учеными.

О ВОЗМОЖНЫХ ФУНДАМЕНТАЛЬНЫХ ПРИЧИНАХ
ГЕНЕРИРОВАНИЯ НАСИЛИЯ

В настоящей статье исследована проблема фундаментальной неустранимости насилия и проведен поиск её фундаментальных причин. В качестве основных методов исследования применялись анализ литературных источников и интроспекция. В частности, показана связь насилия с использованием понятий «противоречие», «негативное», «абсолютное», «объективное» и «бесконечное», что позволило выявить механизм обоснования и реализации насилия через определённую группу слов, а также связь насилия с человеческими представлениями о структуре мира. Проблема неустранимости насилия также рассматривается в контексте теории истины и создания искусственного интеллекта. Кроме того, статья исследует проблему несоответствия между тем, как человек воспринимает структуру мира, и постоянным порождением насилия, вытекающим из личного опыта повседневного существования.

БИБЛИОГРАФИЯ

1. Agresja językowa [w:] Wikipedia [online] ostatnio edytowano 2021-05-19 https://pl.wikipedia.org/wiki/Agresja_j%C4%99zykowa [dostęp 01.02.2023]
2. M. Bańko (red), Inny słownik języka polskiego PWN, t. 1-2, Wydawnictwo Naukowe PWN, Warszawa, 2000.
3. W. Doroszewski (red), Słownik języka polskiego, t. 1 PWN, Warszawa 1958.
4. W. Doroszewski (red), Słownik języka polskiego, t. 4, PWN, Warszawa 1963.
5. W. Doroszewski (red), Słownik języka polskiego, t. 5, PWN, Warszawa 1963.
6. W. Doroszewski (red), Słownik języka polskiego, t. 7, PWN, Warszawa 1965.
7. W. Doroszewski (red), Słownik języka polskiego, t. 8, PWN, Warszawa 1966.
8. W. Doroszewski (red), Słownik języka polskiego, t. 10, PWN, Warszawa 1968.
9. B. Dunaj (red), Współczesny słownik języka polskiego, t. 1-2, Langenscheidt, Warszawa 2007.
10. Сергій Бондаренко, Критика традиції насилля в сучасній онтології, Вісник міжнародного дослідницького центру: „Людина: мова, культура, пізнання”, 2009, 22(3), с. 9-17.
11. Сергій Бондаренко, Повернення онтології до людського досвіду особистого життя [В:] О.Холод (ред.), Наука 2009: збірник праць за матеріалами звітної науково-практичної конференції, 28-29 квітня 2009 r., Кривий Ріг, ПНЗ ІДА, 2009, с. 159-164.